Литературный музей В.П.Астафьева информирует создании новой виртуальной экспозиции Астафьевский Чусовой. Часть первая.
Виртуальная экспозиция рассказывает об «Астафьевском Чусовом». 1я её часть – рассказывает об обрыве (Стрелке) у реки Усьва в районе ул.Труда — месте, где жил друг Виктора Петровича Астафьева – кум Сана – А.Н. Ширинкин. Это место в период жизни В.Астафьева было одной из важнейших городских координат 50-60г.г. ХХ века в Чусовом. Отсюда открываются-угадываются незабываемые исторические гербовые виды Чусового… Неподалёку от этого места река Чусовая, приняв воды младшей сестры, реки Вильвы, вскоре передаёт их старшей сестре – реке Чусовой. Именно эта трёх речная география изображена в виде трёх голубых волн на гербе города Чусового и передаёт трёхмерную информацию о его географии, истории и культуре, связанную с тремя однокорневыми понятиями – город Чусовой, река Чусовая, станция Чусовская…
Этот район зовут Старым городом, именно здесь, недалеко отсюда у слияния трёх рек был построены железная дорога, металлургический завод и город…
Отсюда видны и шлаковые развалы (слева за рекой Усьва) чусовского металлургического завода, которыми засыпаны прекрасные заливные луга – места отдыха чусовлян 50х-60х ХХ века, угадывается сквер героям гражданской войны, и тот патриархальный Чусовой в низине вдоль Усьвы и значительно выше (справа от Усьвы) старой железной дороги на Соликамск, который постепенно уходит. Но, есть и утешение, развалы стали вдруг стали востребованы и активно продаются-рабираются как важный наполнитель для бетона — вдалеке виден-угадывается и один из потребителей бетона – строящийся высоченный мост через Вильву (на сегодня – самый высокий мост в Пермском крае – 36 метров)…
Сейчас это место и этот вид святое-знаковое место для посетителей нашего музея. Здесь Виктор Астафьев в последний раз встретился со своим верным другом — кумом Саной – А.Н. Ширинкиным, здесь бывали и ещё бывают друзья и знакомые В.Астафьева М.Кураев, В.Курбатов, А.Золотов, Ю.Ростовцев, участники Малых Астафьевских Чтений и красноярские хранители его Памяти, писатель-москвич П.Алешковский – зять Н.Эйдельмана…
В нашей виртуальной экспозиции-панораме есть одна особенность – лестница, которая неожиданно обрываясь, как бы уходит в небо. Именно за этим её уходом-обрывом и был дом друга Виктора Петровича Астафьева – кума Саны – Александра Николаевича Ширинкина. Дом этот своими глазами-окнами каждый день смотрел на этот астафьевский Чусовой…
Об Александре Николаевиче Ширинкине можно сказать и мало и много. Если кратко, то он фронтовик, как и В.Астафьев. Как и В.Астафьев – инвалид войны. Ну, а далее доверимся СЛОВУ В.Астафьева из его «Весёлого солдата»…
Астафьев В.П. Весёлый солдат
Светлой и горькой памяти дочерей моих Лидии и Ирины.
Боже! Пусто и страшно становится в Твоем мире!
Н. В. Гоголь
Часть первая. Солдат лечится
Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. Немца. Фашиста. На войне.
Глава 36
…И тогда решил я съездить на Урал, в город Чусовой…
…А на улице Трудовой (Труда – испр. автора сайта) дом Сани Ширинкина хорошо сохранился, стоял все так же бойко на юру, только бревна почернели от времени и осевшей на них сажи, скособочилась и кирпичный венчик осыпала труба на крыше, две-три тесины свежо желтели на передней, высокой, завалинке…
Возле дома играли мячиком две девочки, по виду первоклашки, я спросил одну из них, беловолосую, скуластенькую, с приплюснутым носом, не Ширинкина ли она. Девочка сказала – нет, она Краснобаева, тогда я поинтересовался: куда делся хозяин этого дома – Ширинкин Александр…? Девочка сказала, что никуда он не делся, это ее дедушко. Тогда ноги у меня ослабели. Я прислонился к тепло нагретой завалинке и, наладив дыхание, попросил позвать деда…
…Спустя немалое время по настилу во дворе застукала неторопливая палочка, и знакомый мне голос в такт стуку палочки выдавал матюки, из которых складывался смысл и следовало заключение, что страховка за сей год выплачена, налоги все внесены, «так какого же х… нужно?».
– Ишшо осталось шкуру с нас содрать, мать твою!.. – отворив ворота, повысил голос Сана, но, увидев меня, уронил палку: – Ой, кум!
Без палки он уже был не ходок, повалился в мою сторону. Я подхватил его и ощутил руками почти бесплотное, костлявое, старческое тело. Сана, повиснув на руках моих, плакал и повторял: «Кум! Кум! Как же это, а? Как же это, а?» Он не облысел, а совершенно облез, и фигуристая голова его с выносом на затылок напоминала мозговую кость с колбасного завода. Появилась кума – эта, наоборот, раздалась вширь, приосела, укоротилась. Тоже всплакнув накоротке, отчетливо вздохнула и деловито предложила Сане:
– Старик, кончай нюнить, слетай в лавку.
Я приподнял форсистый дипломат, выданный мне на съезде Союза писателей, встряхнул им. В дипломате звучало…
…Мы сидели в примрачневшей горнице за столом, кум, кума, дочь ихняя, вели неторопливую беседу, я, естественно, спросил: где же мой крестник-то? Кум махнул рукой и сказал нецензурно, мол, кто его знает, где этот бродяга.
– Не матерись за столом! – прикрикнула кума на кума и жалостливый повела рассказ о том, как рос и вырос их сыночек, женился, развелся, детей осиротил, до пьяницы дошел, шляется по чужим углам, глаз не кажет, вот, слава Богу, с дочерью век доживают.
Сана внезапно встрял в рассказ жены с дополнением:
– Не гонят пока ишшо из собственного дома, – и выпил, хотел это сделать махом, лихо, но поперхнулся, замахал рукою возле рта, отдышавшись, выразился.
Кума, как и многие еще дюжие женщины, состояла при дочери в ее семье в качестве домработницы и рада была этой доле. Кум, которому от кумы уже ничего не требовалось, поселился на кухне, сделав в виде нар просторную лежанку за печкой.
– Говорю тебе, не матерись за столом, Бог накажет.
– Не матерись за столом, не матерись за столом, – кривился Сана. – А че мне делать-то? Жевать нечем, протез в собесе выписали худой. Ты уж не поешь больше? – покачал он горестно головой. – А то ведь рот не закрывался, все хохотал, пел и выражался тоже. Вспомнишь – потеха. На крыше ты сидел своей великой новостройки, мимо ее теща твоя корову гнала, жэнщыны, чтобы ее подначить, говорят: «Андреевна! На пустыре мужичонка строится, пьяница, видать, то поет на всю округу, то матерится на весь город. Не знаешь, чей?» Теща твоя поскорее шасть мимо новостройки: не знаю, мол, не ведаю, что там за мужичонка.
Все сдержанно посмеялись за столом.
– Я и ноне, Сана, хохотать не перестаю, уж больно жизнь потешная…
– Мы с бабой ту книжку, что ты прислал в подарок, вслух читали попеременке. Ничего, забавно и наврано в меру.
– Я отбрехался, Сана, до дна отбрехался, когда в здешней газетенке работал.
– Да уж, – уронил кум и поерзал на стуле: – Вот сидишь ты с нами, спасибо, что не забыл, пьешь, закусываешь, а да-алеко от нас находишься, ох как далеко.
– Я и от себя далеко, Сана, нахожусь. Ох как далеко!
Мы снова чокнулись, Сана трахнул рюмку до дна, я пригубил.
– Здоровье бережешь? – налаживая дыхание, сипло спросил кум.
– Нечего уже беречь. Все потрачено, все болит в непогоду…Я ведь, Сана, одержимый, бывало, по двенадцать часов от стола не поднимался.
– Экая зараза, прости Господи, – довольно умело перекрестилась кума, а ведь первый раз в церкви побывала, когда первенца-парня крестили.
– Да-а, заводной ты был и в молодости, с ружьишком по сорок верст за день по горам ошевертывал, и бывало, одного рябца принесешь.
Мы посмеялись, кум, потрафляя моему настрою, начал говорить про наш покос и про то, как я плавил сено с тестем по Вильве, выходило, что был я лихой и бесстрашный плотогон, да вот пошел по другой линии, а то б, если не утонул, бо-ольшую деньгу мог зашибать в ту пору. И к разу поманил меня в кухню, за печку, где, прибитый к стене крупными гвоздями, красовался ковер с рыбаком, закинувшим удочку в уже отцветшие воды.
– Узнаешь?
– Узнаю, Сана, узнаю. Я ж художник неповторимый, Ван-Гог российский, бля.
Мы долго и трудно прощались с кумом и кумой у дверей избы, во дворе, за воротами.
– Ты уж шибко-то не изнуряйся, пожалей себя. Тебя-то никто никогда не жалел, – плакал кум, угадывая, что видимся мы в последний раз, и слезы, слабые и частые, катились по морщинам лица, уже забранным в сетку. – Работу не переменишь, жись не повернешь – проскочила она на коне. На каком коне – ноне не вспомню, ты читал, давно еще…
– На розовом, – подсказала кума, тоже плача.
– Во-во, на розовом, – подхватил кум и поправился: – На колхозной кляче со сбитой спиной проскакала она, мать бы ее ети…
Они, кума с кумом, умерли не в один день, но в один год и перебрались с улицы Трудовой (Труда) еще выше на гору, в Красный поселок. Натрудились. Отдыхают. Им на горе ветрено и спокойно.
…Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. В Польше. На картофельном поле. Когда я нажимал на спуск карабина, палец был еще целый, не изуродованный, молодое мое сердце жаждало горячего кровотока и было преисполнено надежд.
Село Овсянка.
1987, 1997.
